Михаил (mikle1) wrote,
Михаил
mikle1

«Двадцать километров улыбок» (окончание)

Окончание:

Еще накануне пленных конвоировали. Сегодня конвоя нет. Фрицы нацепили на рукава белые повязки и прут в плен самоходом. В одном месте нам повстречалось восемь фрицев на велосипедах, прут как ошалелые.

— Куда?

— До хауз!

В другом месте кучка фрицев заснула в телеге. Их разбудили. Фрицы залопотали, что идут в плен, просят хоть какую-нибудь бумажку.

Народ наш отходчив. Пленные ни в ком уже не вызывают злости. Наоборот, обращение с ними самое добродушное, а нет, так просто безразличное.

http://russiansin.cz/wp-content/uploads/2015/04/%D0%9E%D1%81%D0%B2%D0%BE%D0%B1%D0%BE%D0%B6%D0%B4%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5-%D0%9F%D1%80%D0%B0%D0%B3%D0%B81.jpg</p>

Много, особенно в районе Кольмитца, оказалось французов, итальянцев, бельгийцев, англичан. Где-то поблизости находился, видимо, лагерь для военнопленных. Большей частью молодые, молодцеватые и статные парни. Если посмотришь на него, обязательно улыбнется и отдаст честь. Тоже радостно возбуждены. Бог знает как, но и до них дошла весть об окончании войны.

Весь этот день я мотался как угорелый, пытаясь получить достоверные данные. Но никто не мог сказать мне ничего определенного. Рассказывали, что приезжал член Военного Совета и якобы поздравил генералов. Говорили, что кто-то слушал лондонское радио. Вдобавок пошли слухи, что капитулировал гарнизон Дрездена и взята Прага, от которой мы были еще в сотне километров.

Чтобы узнать определенно, поздно вечером я подался в редакцию дивизионной газеты. С великими трудностями добрался, но там меня ждало разочарование.

Был первый час. Cпокойнейший из газетчиков, секретарь редакции сообщил, что переданы три приказа Сталина и, стало быть, никаких внеочередных сообщений сегодня уже не будет. Иначе зачем же приказы.

Плюнув с досады, я завалился спать.

9 мая

И все-таки — война окончена!

В три часа ночи разбудили.

— На, читай!

Спросонок ничего не могу разобрать. Акт о капитуляции Германии, подписи: Кейтель, Жуков, Теддер. Наконец, дошло!

Значит, конец! В зобу, как говорится, дыханье сперло!

Рано утром с первыми оттисками выехал в полки. Не отъехали и пары километров, как застряли в пробке. Страшное столпотворение, обозы, машины, артиллерия, пехота. Все в красных флагах. И вдруг целая пальба открылась, будто бой идет. Из револьверов, автоматов, винтовок, у кого что есть — все палят в воздух, крики «ура!», объятья, поцелуи, возбужденный блеск глаз. Сумрачные, усталые солдаты наши будто преобразились: каждый смеется, шутит.

С трудом пробились сквозь эту необычную пробку. Газеты вырывали из рук. Какой-то комбат по запорожскому обычаю поставил перед собой ведро с горилкой и по очереди угощал своих солдат. Те с удовольствием подходили, крякали, смущенно улыбались. Будьте спокойны, такого комбата никогда не забудут!

В противотанковом дивизионе, куда мы прибыли с газетой, уже готовились к построению. Великолепное весеннее солнце заливало все светом. На зеленой лужайке рядом с разукрашенными до последней крайности пушками и автомашинами стояли молодцеватые солдаты.

*****

Такова уж доля газетчика, особенно, если у него беспокойный характер. В первый же день мирной жизни мне пришлось вдоволь хватить мытарств, чтобы попасть в свою редакцию. Машины своей не было. К тому же неизвестно, где редакция.

Долго стояли с Кругляковым на перекрестке, пыльные, голодные. Мимо все шли тяжелые, груженые машины, а навстречу им — немцы. Один особенно запомнился: лысый, босиком, во рту сигара, за плечами рюкзак. Подошел к регулировщице и деловито так осведомился:

— Как пройти на Дрезден?

Регулировщики ко всему привычный народ. Поставь его в Нью-Йорке где-нибудь на Бродвее управлять уличным движением, он и там не растеряется — будто всю жизнь на этом деле пробыл. Не удивило регулировщицу и обращение немца. Молча, рукой она показала фрицу дорогу. Тот пыхнул сигарой и поплелся дальше.

Вечером прикатили аж на танке в редакцию. Только умылся, как первая приятность: в девять часов вечера выступал по радио Сталин. Речь очень маленькая и очень простая — не в пример тому, что было 3 июля 1941 года.

Слушали, аж готовы были съесть глазами приемник. Заключительное: «С победой, дорогие мои соотечественники и соотечественницы!» — прозвучало как знаменательный итог, плод четырехлетних страданий народа и каждого из нас.

9 мая был нашим последним днем в Германии.

10 мая

День полон впечатлений: одиннадцатичасовой переезд, Карпаты, дорожные впечатления, чехословацкая столица Прага и незабываемая на всю жизнь встреча. Редко бывают такие дни. Во всяком случае, в конце их лучше не садись писать, все равно ничего не напишешь.

Однако начну по порядку. Выехали мы со Спиридоном часов в девять утра. Решено было вначале ехать до чехословацкого города Гробице, однако в дороге, на одной из карпатских вершин нам сообщили, что командарм приказал первому и второму эшелонам следовать прямо до Праги.

Ну что же, Прага так Прага, мы люди военные, поехали.

Дорожные впечатления были на каждом километре. Возле Кайзинга, пограничного местечка, встретили следы побоища. Обгоревшие и целые автомашины, мерседесы и опели, опрокинутые под откос, с неестественно задранными задами. Наш шофер Курбатов не сможет спокойно ехать:

— Товарищ майор, может захватим опелек?

В Альтенберге образовалась пробка. Город горел. Машины сгрудились возле горящих домов — и не вперед, ни назад, а пожар с каждой минутой все грознее. Еле вырвались и снова застряли на окраине. Позади грохотали страшные взрывы, грохотали «фаустпатроны». Истеричные крики, дымище, пламя, а кругом горы, покрытые лесом — феерическое зрелище.

Карпаты живописны, но как-то все же разочаровывают. Столько о них слышал, столько читал, ожидал черт знает чего, а тут благоустроенная культурная дорога, нарядные коттеджи с водопроводом и ваннами, чуть ли не каждое дерево занумеровано. Все же хороши эти зеленые горы, покрытые дымкой.

В Циннвальде — граница. Наполовину город немецкий, на другую — чехословацкий. Никакой границы, собственно, нет, в обычном понимании этого слова.

В горах, возле взорванного моста встретили особенно большую колонну немцев. Идут без конвоя. Вперемешку с ними какие-то женщины, очевидно, немки, с плачущими детишками. Мост еще не восстановлен, устроен настил. Маленькая девочка подошла к нему, держась за юбку матери, нагруженной тюками, и заплакала от страха, не решаясь ступить. Какой-то наш боец подхватил ее на руки и заботливо перенес через настил. Разве мог бы такой убить ребенка. Пленные немцы проходят молча. Они все видят, может быть, что-нибудь и поймут.

Тут же черноволосая регулировщица бесцеремонно хватает за рукав чем-то приглянувшихся ей фрицев и волочет к груде камней:

— Арбайтен! Арбайтен!

Мимо в это время проходят сотни других фрицев, но она упорно заставляет работать облюбованного ею фрица.

Такая упорная девушка!

Жарища. Фрицы плетутся взмокшие, потные, грязные. Седой как лунь офицер с розовым лицом младенца. Тучен, внешне спокоен и учтив. Его регулировщица тоже облюбовала. Пыхтит, обливается потом, но работает. Вместе с пленными идут их госпитальные девки. Взгляды наглые, упорные, вроде наших.

Первый чехословацкий город Дратцнов. Много трехцветных национальных флагов, много наших, флаги США и Англии, портреты Сталина и Бенеша. Город забит военными. На каждом шагу крикливые вывески. Масса домов, хотя каждый наподобие сарая. В Дратцнове нам повстречался какой-то капитулировавший немецкий отряд. Впереди его на рослых лошадях ехали два офицера в черных мундирах, с железными крестами. Вид страшно надменный, совсем не похожи на капитулянтов.

Население приветственно машет руками, кричат «Наздар!», улыбаются каждому красноармейцу.

Итак, Чехословакия! Встретила она нас страшными проблемами на дорогах. Во-первых, слишком много машин пустили по этим узким дорогам в Карпатах, во‑вторых, война окончена и ответственность водителей как-то сразу понизилась. Иной раз пробка образуется огромнейшая, а причина, если пройдешь вперед, самая дикая. Например, за Теплице-Шановым причиной пробки, да еще какой, оказался огромный полупустой лагерь для 700 женщин. Все они, в большинстве наши, вышли на волю. Страшно исхудавшие, обтрепанные, это не «рабыни» в лисьих шкурах, что встречаются в городах Германии — настоящие. У ворот лагеря остановились два танка: экипажи отправились поговорить с женщинами, а пробка растет с каждой минутой. Страшный грохот, рев моторов, пылища, ругань водителей. Какая-то девушка ходит между машин. В руках у нее ведро с холодной водой и кружка. Каждому она приветливо улыбается — уж больно истосковалась. Все ищут земляков. Находят, возбужденные расспросы. Какая-то бледная маленькая женщина горестно качает головой:

— А мне земляка не сыскать. Я ивановская…

Возле Терезина повстречался еще один концентрационный лагерь — еврейский. Евреи всей Европы — румынские, венгерские, итальянские, французские. Многие уже вышли на дорогу, остальных еще не выпускают пестрые чехословацкие жандармы. Забор лагеря облеплен людьми, как живой. Наши машины встречаются восторженными криками, приветствиями. Все изголодавшиеся. Видел огромную толпу возле полуторки, какой-то красноармеец отщипывал им по кусочку от буханки хлеба и раздавал, а сколько к нему было протянуто рук, какие жадные, нетерпеливые взгляды. К нашей машине подошла девушка изумительной красоты и попросила сигарет.

От Терезина до Праги — километров шестьдесят. Все это расстояние мы ехали по живой дороге. По левой ее стороне бесконечной вереницей шли капитулировавшие немцы — целые полки и дивизии. По правой — чехословацкие крестьяне и каждую машину встречали восторженным: «Наздар! Наздар, братику!». Летели в машины букеты сирени, полевых цветов.

Едем как на празднике. Немцы молчаливы, хмуры, устали. Чехи все нарядные, улыбающиеся, подбегают целой толпой, если остановишься. Немцы идут пешком, едут на тракторах, на санитарных автобусах, на наших телегах. Чехи большей частью на велосипедах.

Перед Прагой стало появляться много чехословацких машин, идущих навстречу. Почти все газогенераторные, с красными крестами обязательно. Почему — не знаю, видимо, из предосторожности.

Запомнилась такая сцена. В одном селе перед Прагой наши бойцы разговорились с чехословацкими девушками. Один черномазый сержант говорил, обращаясь к улыбающейся дивчине:

— Понимаешь, тут у вас и бабы лучше. Похожи на наших, по обличью и по всему другому. А что фрау? Ни тут нет (следуют выразительные жесты), ни тут ничего. Понимаешь?

Самое замечательное, что девушка все поняла и весело рассмеялась.

Фото: Эммануил Евзерихин (Фотохроника ТАСС)

10 мая

Прага

Первое, что мы увидели, въезжая в Прагу часов в шесть вечера, это плакат на окраине: «Прага приветствует героев». Рядом висел другой плакат: «Да здравствует тов. марш. Сталин!». Затем мы видели очень много подобных и других лозунгов. Эти первые как бы определили содержание встречи.

Подъезжая к городу, я думал, что нас встретят хорошо, даже восторженно, но то, что я увидел, превзошло все ожидания. Наша машина буквально плыла в океане улыбок, приветствий, криков «Наздар!».

Скептический Спиридон даже придумал специальное выражение, подытоживая нашу езду по городу:

— 20 километров улыбок — это для меня многовато…

Каждый, кто в нашей форме, окружен таким радостным и восторженным вниманием, что просто неловко себя чувствуешь, сам себе кажешься недостойным. Боже упаси обратиться за чем-нибудь к толпе — подбегает столько охотников помочь, что даже страшно.

Ближе к центру народ стоял уже шпалерами, поджидая наши машины. Девушки в национальных, похожих на наши украинские, костюмах. Подбегают пожать руку, что-то быстро и взволнованно говорят, улавливаешь только отдельные слова. И как стон стоит протяжное: «Наздар».

Восторженность встречи и всеобщая ненависть к немцам прежде всего бросилась в глаза. На набережной Влтавы мы столкнулись с поразительным зрелищем. Тысячи полторы пленных немцев в плотной колонне вдруг побежали как перепуганное стадо, а сзади с криками «Шнель! Шнель!» их подгоняли желторубашечные хлопцы из местной революционной полиции. У каждого из этих хлопцев в руках хлыст, которым немилосердно хлещут по лицам немцев. Отставших в том беге, на потеху толпе, гогочущей на тротуарах, тут же добивают. Одного расстреляли на наших глазах. Я возмутился, мне объяснили:

— Вы же не жили шесть лет под немцами. Они еще вчера вырывали у наших людей сердца и выдирали ногти.

На Вацлавской улице уже к вечеру я видел огромную толпу возле картонного чучела Гитлера, вздернутого на фанерном столбе. В другом месте водрузили на кол огромную голову Гитлера, отколотую от бюста. Толпа потешается, гогочет, увидев нас, опять кричат: «Наздар! Наздар!»

Около Национального музея на Вацлавской я вышел из машины, чтобы сделать несколько снимков. Ко мне тотчас подошел невысокий старик и, вежливо приподымая шляпу, сказал:

— Господин майор, разрешите представиться. Капитан чехословацкой службы в отставке Роберт Павличек.

Мы разговорились. Вылез из машины и флегматичный Спиридон. Тут же выяснилось, что старичок некогда служил в 61‑м пехотном полку на родине Спиридона в Иркутске.

Земляки разговорились про Сибирь.

Фото: Георгий Хомзор (Фотохроника ТАСС)

Потом Павличек вызвался показать нам достопримечательности города. Места в машине не было. Поэтому пришлось старичку взгромоздиться ко мне на колени.

Павличек привез нас в Вышеград. Это старинная крепость на холме. С ее стен отлично видна Прага. Как солидные туристы мы стали прохаживаться по асфальтовой аллее, устроенной вдоль стен. К нам немедленно присоединились еще два человека. Первый отрекомендовался председателем революционного комитета и руководителем партизан Вышеграда, второй, его приятель, был профессором права из местного университета. Затем подошел к нам еще шамкающий старичок в котелке с перекошенным лицом и неестественно белыми фарфоровыми зубами:

— Разрешите представиться, господа, — инженер путей сообщения Плеханов.

Старичок из эмигрантов. Все время шаркал ногами позади нас, говорил «… очень приятно, очень приятно» и вскоре куда-то исчез.

Новые знакомые повели нас на кладбище, своего рода пражский некрополь, где захоронены знаменитые люди. Постояли мы у могил Дворжака, Сметаны, поговорили о музыке, искусстве. Профессор права все время восторгался нашим алиментным законодательством, пока Спиридон не разъяснил ему, что оно уже отменено. Руководители партизан рассказывали о том, как в городе вспыхнуло восстание, как разоружили эсэсовцев, как ждали нас. Павличек деликатно молчал, едва заходил разговор на политические темы.

Распрощавшись с Павличеком, который сказал, что хочет ехать в Россию, чтобы там умереть, мы стали разыскивать северо-западную окраину города, где должны быть размещены штабы. Крутились до темноты, сожгли все горючее, но так ничего и не нашли.

Пришлось искать ночлега у чехов. Постучались в первый попавшийся дом. Тревожный женский голос: «Кто там?» Узнав, что русские офицеры, немедленно открывает, приветствует.

Неплохо выспались в апартаментах эсэсовцев на втором этаже. Неплохо жили, стервецы!

11 мая

Ни одной редакционной машины еще нет. Все застряло в горах, слишком тяжелый переход. Подобрал помещение для редакции, огромный домина из-под немецких дев, жду.

Выезжал на окраину встречать редактора, не встретил. Зато видел могилы жертв гестапо. 34 свежих могилы. Жарища. Цветы уже завяли. Родственники в трауре, женщины плачут. Тут же и обычная толпа зевак. И тут же шестеро немцев, обливаясь потом, таскают камни, укрепляют могилы, роют землю. Картина для Шекспира!

12 мая

Редакция понемногу собирается. Сегодня выпустил вчерашний номер в типографии газеты «Национальна Политика», самой большой в городе. Наши несчастные восемь тысяч чехи печатали на колоссальной двенадцатисекундной ротации, дающей двести тысяч оттисков в час. Наш тираж она выплюнула за 15 минут. Мы с Луговским стояли, как зачарованные, вспоминая нудное тарахтенье своей телеги. Чешские полиграфисты — смышленый расторопный народ. «Господин фактор», или по-нашему начальник цеха, неплохо болтает по-русски. Весьма критически отзывается о многих своих наборщиках и печатниках, которые вместо того, чтобы работать, шляются по городу с винтовками:

— Гулять, конечно, интереснее…

Возле музея видел примечательную сцену. Бомба разрушила дом. Щебень завалил часть улицы. Жара. Человек восемь в цивильных одеждах в поте лица расчищают щебень, а вокруг сотни пражцев часами наблюдают за их работой. Слышны иронические замечания, проклятия.

— Это немцы? — спросил я.

— Нет, господин майор, это чехи, служившие у немцев.

Итак, возмездие уже совершается.

13 мая

Редакция, наконец, съехалась. Мы расположились у моста Витязей по соседству с просторным зданием Генерального штаба. В нашем доме жили какие-то эсэсовские девки. Каждый час мимо волокут огромные колонны пленных немцев, спешащих в свой «фатерлянд». Жарища. Великолепные девушки разъезжают на велосипедах в одних трусах.

— Это есть спорт, — говорят пражцы.

У здания парламента могилы наших воинов. Они украшены флагами, хвоей. Возле них всегда толпится народ, щелкают затворы фотообъективов.

16 мая

Пражцы — праздный народ. Нигде не видел я столько бездельников и зевак. Стоит на углу выставить регулировщицу, как немедленно собирается толпа.

Сегодня Прага встречала президента республики д-ра Эдуарда Бенеша. Улицы были запружены народом до отказа. «Наздар» ревело в сто тысяч голосов.

19 мая

Я владелец роскошного итальянского аккордеона. У аккордеона 80 басов. Собираюсь разменять их на четыре добрых соска хорошей дойной коровы. Послевоенное процветание добывается в упорном труде.

20 мая

Нас навестил Симонов. С ним Кривицкий… Наши умники пригласили Симонова обедать, а затем не нашли ничего лучше, как уехать в гости к связистам.

Давно так не краснел и не чувствовал себя столь неудобно.

Симонов виду не подал. Поел супцу, побалагурил… Красивый парень, черт бы его взял.

21 мая

Дни за днями катятся. Прошло меньше двух недель мирной жизни, а все уже так привычно: и ярко освещенные окна без светомаскировки, и нарядная толпа большого города, и отсутствие опасности.

Как быстро привыкает человек! У всех на уме демобилизационные предположения и планы.

Должны же нас когда-нибудь отпустить.

22 мая

Был в пражском театре «Люцерна» на концерте украинского ансамбля, присланного с фронта. Невысокий, довольно аляповато украшенный золотом зрительный зал. Ложи и галерка на манер ленинградской филармонии со всех сторон. Вместо сцены жалкие подмостки.

Но дело не в этом. И даже не в ансамбле, очень и очень среднем.

Здорово принимали. Каждая песня, каждый танец сопровождался таким грохотом аплодисментов, такими восторженными криками «браво!», что описать невозможно. Особенно огромная овация разгорелась после трюковой пляски, коронного номера этого ансамбля.

27 мая

На площади перед Парламентом братские могилы. Трогательны надписи. По-русски и по-чешски: «Честная могила пяти славных героев Красной Армии, погибших вблизи Пражского кремля 9 мая 1945г.». На памятниках: «Иван Григорьевич Пастухов, прапорщик, комендант трех танков».

Возле могил постоянно народ. На Староместской площади, рядом со сгоревшей ратушей, тоже могилы наших. Возле них установлен большой ящик, в который чехи обильно бросают деньги для оказания помощи семьям героев.

Сегодня открывается Национальная опера…

Все это очень хорошо, но когда же домой?

</div></div></div>
http://naspravdi.info/istoriya/dvadcat-kilometrov-ulybok
Tags: Великая Отечественная, Насправди, Чехословакия
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo mikle1 декабрь 4, 2013 18:13 18
Buy for 100 tokens
И ВСЕГО ЛИШЬ ЗА 100 ЖЕТОНОВ. ПОКА СВОБОДНО. Мы же открыли проект http://naspravdi.info, в котором не только материалы топ-блоггеров, но и новости с Украины. Живущие на остатках некогда самой процветавшей республики Союза вынуждены каждый миг переживать за свою жизнь, за своих близких и думать…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments